Она могла бы быть немножечко нежней, Чуть-чуть дороже, искренней, любимей, А он летать умел бы только с ней, Мог быть таким родным, необходимым… Она могла бы верить в чудеса, Встречать его в закатах на заливе, А он бы утопал в ее глазах, В таких по-детски искренне счастливых…. Она бы стала для него мечтой, И осторожно шла по жизни рядом, А он – он мог бы стать ее судьбой, Рассветом сумрачным, дождем и звездопадом…. Но не сложилось что-то..... Развело. И на ладонях их уже не видно линий. Снегами белыми дороги замело. И им не встретиться, они давно с другими… И все бы ничего, простая жизнь… Работа, дом, беседы вечерами.. Но снова ночь и вот душа спешит В страну мечты, окутанную снами… А в той далекой, сказочной стране Единым целым две души сольются. На радуги обратной стороне… И до рассвета вместе остаются Но вот рассвет…И им опять пораВернуться к тем, с кем их судьба связала. И новой ночи ждать, чтоб до утра Лететь в мир грез, где им вселенной мало….. Им встретиться увы – не суждено, Быть вечно им родными и чужими. На небесах давно все решено… Дав право только снами жить своими…. Она ничья и он давно ничей Но если бы могли друг друга встретить Она могла бы стать немножечко нежней, А он мог быть счастливей всех на свете…

"Окончательно ли твое решение?"
Надпись шла через всю дверь справа налево. Покрытые некогда желтым олином, буквы облупились и потемнели. Всепроникающая пыль осела на них тонкой коростой. Одетые в пластик металлические косяки были испещрены торопливыми надписями. Их оставили те, кто вошел в эту дверь, чтобы никогда больше не вернуться. В углу громоздилась куча вещей, брошенных тысячами прошедших здесь: аппараты, показывающие время, браслеты, металлические коробочки для зерен кана. "Окончательно ли твое решение?" На вопрос нужно было ответить. Всего одним словом.
Велт секунду помедлил, пытаясь унять разбушевавшееся сердце, и чуть слышно выдохнул:
- Да.
Дверь не шелохнулась. Зеленый глаз объектива настороженно следил за каждым движением линга. В полутемном тоннеле пахло сыростью. Тускло светила заросшая паутиной лампа. В застоявшемся воздухе висела безжизненная тишина.
Только где-то далеко-далеко на кольцевой дороге погромыхивали одноместные хитоплатформы: трак, трак, трак... Помимо воли Велт, напрягая слух, ловил эти слабые звуки, пробившиеся в подземелье с поверхности. В них было движение, а значит - жизнь. Трак, трак, трак - словно кто-то безжалостный вбивал звуки-гвозди в голову, в грудь, в сердце. Велт стоял, слушал далекие звуки жизни и чувствовал, что в нем почти не осталось уверенности. Вот сейчас он попятится, повернется спиной к страшной двери и побежит. Побежит, подгоняемый ужасом. И будет бежать до тех пор, пока сердце не захлебнется кровью, пока он не почувствует запаха теплой земли, упав на обласканную солнцем траву.
А потом? Потом возврат к прошлому. Пока он здесь, угрызения совести, кошмары наяву, ночи, наполненные тяжелыми, как камни, думами, - это прошлое. Слезы матерей, холодная ненависть отцов и братьев, последние проклятия тех, перед кем открылись эта и двадцать других дверей Дома смерти, - это прошлое. Пока он здесь. Но вместе с дневным светом, вместе с жизнью вернется и все это. И родится новое - презрение к себе за минуту слабости.
Велт протянул руку и коснулся выпуклых облупившихся букв. Они были холодными и шероховатыми: "Окончательно ли твое решение?"

вот так и носит их по жизненным волнам...она слепая - он к тому же глух...)))

Если б у бабушки были яйца,она была бы дедушкой.