«Пусть в твоей душе живёт весна с солнышком лучистым и капелью, лужами, звонкоголосой трелью, с ароматом хвойного вина…»

А. Вертинский
Доченьки

У меня завелись ангелята,
Завелись среди белого дня!
Все, над чем я смеялся когда-то,
Все теперь восхищает меня!
Жил я шумно и весело — каюсь,
Но жена все к рукам прибрала.
Совершенно со мной не считаясь,
Мне двух дочек она родила.

Я был против. Начнутся пеленки…
Для чего свою жизнь осложнять?
Но залезли мне в сердце девчонки,
Как котята в чужую кровать!
И теперь, с новым смыслом и целью
Я, как птица, гнездо свое вью
И порою над их колыбелью
Сам себе удивленно пою:

«Доченьки, доченьки, доченьки мои!
Где ж вы, мои ноченьки, где вы, соловьи?»
Вырастут доченьки, доченьки мои…
Будут у них ноченьки, будут соловьи!

Много русского солнца и света
Будет в жизни дочурок моих.
И, что самое главное, это
То, что Родина будет у них!
Будет дом. Будет много игрушек,
Мы на елку повесим звезду…
Я каких-нибудь добрых старушек
Специально для них заведу!

Чтобы песни им русские пели,
Чтобы сказки ночами плели,
Чтобы тихо года шелестели,
Чтобы детства забыть не могли!
Правда, я постарею немного,
Но душой буду юн как они!
И просить буду доброго Бога,
Чтоб продлил мои грешные дни!

Вырастут доченьки, доченьки мои…
Будут у них ноченьки, будут соловьи!
А закроют доченьки оченьки мои —
Мне споют на кладбище те же соловьи.

Принесла случайная молва
Тихие, ненужные слова:
Летний сад, Фонтанка и Нева...

Спасибо за тёплые слова!

Вертинский-один из моих самых самых любимых...

Пей, моя девочка, пей, моя милая,
Это плохое вино.
Оба мы нищие, оба унылые,
Счастия нам не дано.

Нас обманули, нас ложью опутали,
Нас заставляли любить…
Хитро и тонко, так тонко запутали,
Даже не дали забыть!

Пей, моя девочка, пей, моя милая,
Это плохое вино.
Оба мы нищие, оба унылые,
Счастия нам не дано.

Выпили нас, как бокалы хрустальные
С светлым душистым вином.
Вот отчего мои песни печальные,
Вот отчего мы вдвоём.

Пей, моя девочка, пей, моя милая,
Это плохое вино.
Оба мы нищие, оба унылые,
Счастия нам не дано.

Наши сердца, как перчатки изношены,
Нам нужно много молчать!
Чьей-то жестокой рукою мы брошены
В эту большую кровать.

Пей, моя девочка, пей, моя милая,
Это плохое вино.
Оба мы нищие, оба унылые,
Счастия нам не дано.

1917
Одесса

Спасение (жене Л. Вертинской)

Она у меня, как иконка -
Навсегда. Навсегда.
И похожа она на орлёнка,
Выпавшего из гнезда.

На молодого орлёнка,
Сорвавшегося со скал,
А голос её звонкий
Я где-то во сне слыхал.

И взгляд у неё - как у птицы,
Когда на вершине гор
Зелёным огнём зарницы
Её озаряют взор.

Её не удержишь в клетке,
И я ей сказал: "Лети!
Твои непокорные предки
Тебя сберегут в пути".

Но в жизнь мою сонно-пустую
Она спокойно вошла,
Души моей книгу злую
Она до конца прочла.

И мне ничего не сказала,
Но взор её был суров,
И, точно змеиное жало,
Пронзила меня любовь.

И в песнях моих напрасных
Я долго ей пел о том,
Как много цветов прекрасных
Увяло в сердце моём.

Как, в дальних блуждая странах,
Стучался в сердца людей,
Как много в пути обманных
Манило меня огней.

Она сурово молчала.
Она не прощала. Нет.
Но сердце уже кричало:
"Да будет, да будет свет!"

Я понял. За все мученья,
За то, что искал и ждал, -
Как белую птицу Спасенья
Господь мне её послал...

1940, Шанхай

Палестинское танго

Манит, звенит, зовёт, поёт дорога,
Ещё томит, ещё пьянит весна,
А жить уже осталось так немного,
И на висках белеет седина.

Идут, бегут, летят, спешат заботы,
И в даль туманную текут года,
И так настойчиво и нежно кто-то
От жизни нас уводит навсегда.

И только сердце знает, мечтает и ждёт,
И вечно нас куда-то зовёт
Туда, где улетает и тает печаль,
Туда, где зацветает миндаль.

И в том краю, где нет ни бурь, ни битвы,
Где с неба льётся золотая лень,
Ещё поют какие-то молитвы,
Встречая ласковый и тихий, божий день.

И люди там застенчивы и мудры,
И небо там - как синее стекло,
И мне, уставшему от лжи и пудры,
Мне было с ними тихо и светло.

Так пусть же сердце знает, мечтает и ждёт,
И вечно нас куда-то зовёт
Туда, где улетает и тает печаль.
Туда, где зацветает миндаль...

Мадам, уже падают листья

На солнечном пляже в июне
В своих голубых пижама
Девчонка, звезда и шалунья, -
Она меня сводит с ума…

Под синий berceuse океана
На жёлто-лимонном песке
Настойчиво, нежно и рьяно
Я ей напеваю в тоске:

"Мадам, уже песни пропеты,
Мне нечего больше сказать!
В такое волшебное лето
Не надо так долго терзать!

Я жду Вас, как сна голубого!
Я гибну в любовном огне!
Когда же Вы скажете слово,
Когда Вы придёте ко мне?"

И, взглядом играя лукаво,
Роняет она на ходу:
"Вас слишком испортила слава.
А впрочем, вы ждите… Приду!.."

Потом опустели террасы,
И с пляжа кабинки снесли,
И даже рыбачьи баркасы
В далёкое море ушли.

А птицы так грустно и нежно
Прощались со мной на заре, -
И вот уж совсем безнадежно
Я ей говорил в октябре:

"Мадам, уже падают листья,
И осень в смертельном бреду!
Уже виноградные кисти
Желтеют в забытом саду.

Я жду Вас, как сна голубого,
Я гибну в осеннем огне!
Когда же Вы скажете слово?
Когда Вы придёте ко мне?!"

И, взгляд опуская устало,
Шепнула она, как в бреду:
"Я вас слишком долго желала.
Я к вам… никогда не приду!"

1930, Цоппот, Данциг

Маленькая балерина

Я маленькая балерина,
Всегда нема, всегда нема
И скажет больше пантомима,
Чем я сама.

И мне сегодня за кулисы
Прислал король
Влюбленно-бледные нарциссы
И лакфиоль.

И затаив бессилье гнева,
Полна угроз,
Мне улыбнулась королева
Улыбкой слез.

А дома в маленькой каморке
Больная мать
Мне будет бальные оборки
Перешивать.

И будет штопать, не вздыхая,
Мое трико,
И будет думать, засыпая,
Что мне легко.

Я маленькая балерина
Всегда нема, всегда нема
И скажет больше пантомима,
Чем я сама

Но знает мокрая подушка
В тиши ночей,
Что я усталая игрушка
Больших детей.

Какое отношение Вертинский имеет к этим виршам?

А. Вертинский "Мадам, уже падают листья"

У ней такая маленькая грудь...

Танго "Магнолия".

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
Когда поет и плачет океан
И гонит в ослепительной лазури
Птиц дальний караван...

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
Когда у Вас на сердце тишина,
Вы, брови темно-синие нахмурив,
Тоскуете одна.
И нежно вспоминая
Иное небо мая,
Слова мои, и ласки, и меня,
Вы плачете, Иветта,
Что наша песня спета,
А сердце не согрето
Без любви огня.
И, сладко замирая от криков попугая,
Как дикая магнолия в цвету,
Вы плачете, Иветта,
Что песня недопета,
Что это
Лето
Где-то
Унеслось в мечту!
В опаловом и лунном Сингапуре, в бури,
Когда под ветром ломится банан,
Вы грезите всю ночь на желтой шкуре,
Под вопли обезьян.
В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
Запястьями и кольцами звеня,
Магнолия тропической лазури,
Вы любите меня.