Однорукий весельчак..
Здравствуй мама. По-моему.
Может быть (вернее всего) не то, но всё равно в тему:
Госпиталь. Всё в белом.
Стены пахнут сыроватым мелом.
Запеленав нас туго в одеяла
И подтрунив над тем, как мы малы,
Нагнувшись, воду по полу гоняла
Сестра. А мы глядели на полы,
И нам в глаза влетала синева.. .
Вода, полы,
Кружилась голова,
Слова кружились: - Друг, какое нынче?
Суббота? Вот не вижу двадцать дней... —
Пол голубой в воде, а воздух дымчат.
— Послушай, друг... — И всё о ней, о ней.
Несли обед. И с ложки всех кормили,
А я уже сидел спиной к стене.
И капли щей на одеяле стыли.
Завидует танкист ослепший мне.
И говорит про то, как двадцать дней
Не видит. И о ней, о ней, о ней.. .
— А вот сестра, ты письма продиктуй ей!
— Она не сможет, друг, тут сложность есть.
— Какая сложность? Ты о ней не думай.. .
— Вот ты бы взялся! — Я? — Ведь руки есть? !
— Я не смогу! — Ты сможешь! — Слов не знаю!
— Я дам слова! — Я не любил.. . — Люби!
Я научу тебя, припоминая.. .
Я взял перо. А он сказал: "Родная! " —
Я записал. Он: "Думай, что убит... "
"Живу", — я написал. Он: "Ждать не надо... " —
А я, у правды всей на поводу,
Водил пером: "Дождись, моя награда... "
Он: "Не вернусь... "—
А я: "Приду! Приду! "
Шли письма от неё. Он пел и плакал,
Письмо держал у просветлённых глаз.
Теперь меня просила вся палата:
— Пиши! — Их мог обидеть мой отказ.
— Пиши! — Но ты же сам сумеешь, левой!
— Пиши! — Но ты же видишь сам? !
— Пиши!. .
Всё в белом.
Стены пахнут сыроватым мелом.
Где это всё? Ни звука. Ни души.
Друзья, где вы?. . Светает у причала.
Вот мой сосед дежурит у руля.
Всё в памяти моей переберу сначала.
Друзей моих ведёт ко мне земля.
Один мотор заводит на заставе,
Другой с утра пускает жернова.
А я?
А я молчать уже не вправе.
Порученные мне горят слова.
— Пиши! — диктуют мне они. Сквозная
Летит строка. — Пиши о нас! Труби!. .
— Я не смогу! — Ты сможешь! — Слов не знаю.. .
— Я дам слова! Ты только жизнь люби!